Александр Рыбалка

АРЕСТ ХОДОРКОВСКОГО - ЧИСТО ЕВРЕЙСКАЯ ПРОБЛЕМА?

Итак, в России начался, говоря языком досужих журналистов, «Ходоркост». С чего началось – понятно. А чем закончится? Удовлетворит ли новая власть свои аппетиты олигархами, и пойдут шерстить дальше «евреев средней руки»?

На эти вопросы мы попросили ответить Президента Российского еврейского конгресса Евгения САТАНОВСКОГО.

— Как вы оцениваете начатую Путиным «охоту на олигархов»? Это предвыборный трюк или долговременная политика? Почему травле подвергаются пока только еврейские олигархи — дойдет ли очередь и до русских?

— В этих вопросах заранее заложены ответы, причем ответы эти в большой части неадекватны видению ситуации из Москвы. Они неадекватны принципиально, поэтому хотелось бы, чтобы в публикации появилась не только точка зрения журналиста — несомненно, заслуживающая всяческого уважения, которую комментирует «взгляд из Москвы», но, в первую очередь, взгляд из Москвы, которую журналист, безусловно, может комментировать, как ему заблагорассудится. И это принципиально важно!

Теперь собственно к вопросу. Как мы, здесь в Москве, расцениваем начатую Путиным «охоту на олигархов». Но, во-первых, Путиным ли или другими людьми, не слишком от него далекими? И — по персональным поводам, или на весь «олигархический класс»? И если это так — существует ли «охота на олигархов» как явление? Подобная точка зрения, конечно же, не совпадает с оценкой ситуации олигархами-эмигрантами и ныне находящимся под арестом, надеюсь, кратким, Михаилом Ходорковским.

Я не верю в то, что Путин лично и персонально командовал арестом главы ЮКОСа, как разведоперацией. Сложно спорить с тем, что прокуратура и силовые ведомства в целом любое противостояние бизнеса и власти толкуют в рамках традиций, восходящих к временам Андрея Януарьевича Вышинского, и действуют соответственно. Они так устроены. Сложно спорить с тем, что когда после этого в адрес президента раздается хор вопиющий, он отсылает, скажем так, «к закону».

Второй российский президент в своей характеристике государственных структур и ведомств и их деятельности по определению уклоняется от резких характеристик и крутых поворотов, характерных для президента первого. Общественность за 90-е годы привыкла к тому, что критика, в том числе справедливая, вызывает немедленную реакцию «сверху» до танкового обстрела включительно. Одна проблема — как критикуемых, так и критиков, с равной вероятностью. Привычной для нас всех была мифология о безграничности почти царской власти президента, до коей только достучаться — тут у бояр головы и полетят… Стиль сегодня изменился, как представляется, в сторону большей прагматичности и адекватности реальным возможностям.

Является ли на самом деле воздействие российского президента на российскую действительность столь всеобъемлющим и полным, чтобы российские силовые ведомства по мановению его пальца внезапно превратились из того, чем они являются, в демократичные органы демократичного государства, уважающие права граждан — в том числе и принадлежащих к не слишком симпатичному им бизнес-сообществу? Весьма сомнительно. Есть многие вещи, которые может президент, и очень многие, которых президент не может. Более того, многое возможно изменить только эволюционным путем. Другой прокуратуры у Путина нет! А та, которая есть, — не просто не идеальна, она чудовищно плоха. Но вряд ли президент, не являющийся абсолютным диктатором, может поставить под вопрос власть, находящуюся в его руках, начав войну против собственных правоохранительных органов. Да, их адекватность — это его проблема, это его беда, и, конечно же, проблема и беда всего российского общества. Но я еще раз подчеркиваю: есть пределы возможностей президента.

В команде Владимира Путина, в политической элите России, как и в любой другой элите любой другой страны, идет соперничество, соперничество без особых правил, жесткое, силовое. Можно бесконечно перебирать те или иные группы, входящие в конфликт друг с другом по тому или иному поводу, но это соперничество, как правило, не является предметом осознанной политики российского президента. Оно идет помимо него и без него, как мы видели это в годы правления Ельцина.

Является ли ситуация с Ходорковским началом охоты на олигархов? Скорее — это реакция на действия бизнесмена, нарушившего некий консенсус в отношениях бизнеса с властью. И здесь я часто вспоминаю американский пример со Стандард Ойл. Джон Рокфеллер оказался виновен только в одном — его корпорация сравнялась по своему влиянию и могуществу с Соединенными Штатами, и тогда США разделили Стандард Ойл и уменьшили влияние бизнесмена. Случай весьма близкий, на мой взгляд, к случаю Ходорковского. Вспомним, в конце концов, о Билле Гейтсе и недавних процессах по разделению его империи — процессах, основанных отнюдь не российском, но на американском законодательстве. И тогда станет ясно, что антитрастовые законы Соединенных Штатов зачастую не менее жестоки к бизнесменам «первой лиги», чем российская прокуратура.

Является ли долгосрочной политика равноудаления олигархов от власти? Ответ — да. Хотя предвыборный аспект этой политики несомненен, ибо жесткость действий по отношению к тому или иному олигарху будет воспринята позитивно электоратом, традиционно голосующим за коммунистов. Правда, в случае, если бы на месте Михаила Ходорковского оказался Борис Березовский и электорат, и элиты России были бы гораздо больше удовлетворены ситуацией.

Что же касается того, в какой мере «травле» подвергаются только еврейские олигархи, это опять-таки вопрос! Михаил Ходорковский себя позиционирует и позиционировал как русский олигарх, а отнюдь не как еврейский. Несмотря на то, что в первой половине 90-х он посетил бизнес-форум в Иерусалиме, а один из его заместителей в течение нескольких месяцев был президентом Российского еврейского конгресса, участия группы ЮКОС и лично Михаила Ходорковского в еврейской жизни России на сегодняшний день не отмечено. По исчерпании для ЮКОСа интереса к участию в Российском еврейском конгрессе, как проекте, имеющем некий смысл для корпорации, Леонид Невзлин без особого сожаления вышел из структур Конгресса. Все его проекты, связанные с Израилем, являются его личной инициативой, существенно ограниченной и в финансовой, и в организационной сферах.

Возможно ли разделить русских и еврейских олигархов, а также олигархов иного этнического происхождения, — вопрос риторический. Олигархи есть олигархи, и не беда, равно как и не достоинство олигархов России, что многие из них носят еврейские фамилии. Еврейское происхождение Владимира Гусинского, Бориса Березовского и Михаила Ходорковского вряд ли стало определяющим в их судьбе. Именно потому столь ярко афилированная с Гусинским организация, как Российский еврейский конгресс, не испытала на себе последствий конфликта своего первого президента с вертикалью российской власти. Потому же детище Березовского — Федерация еврейских общин России — не стала жертвой конфликта с этой же вертикалью Бориса Абрамовича.

В тот день и час, когда преследующие еврейских олигархов органы прокуратуры придут в еврейские организации — откроют двери благотворительных столовых и синагог, еврейских ВУЗов и школ — мы скажем: да, это проблема еврейской общины России. Сегодня антисемиты, разумеется, могут использовать тот факт, что фамилия арестованного олигарха — не Иванов, Петров или Сидоров. Уберечь нас от этого вряд ли удастся, так же, как вряд ли удастся уберечь от использования в таком же контексте фамилий Троцкого, Свердлова, Жаботинского, Михоэлса и любых других известных евреев страны, организовывали ли они революцию или сражались с ней, строили социализм или капитализм. Использование же властью проблем представителей высшего уровня российского еврейского бизнеса для создания проблем еврейскому населению страны на сегодняшний день не просматривается. Говорить что-либо подобное — значит лгать самому себе.

— Не следует ли считать, что путинская Россия плавно переходит от НЭПа к государственной экономике — или же просто финансовые потоки будут направлены в руки граждан «коренной национальности»?

— Я не считаю, что финансовые потоки сегодня находятся в руках граждан некоренной национальности. Идея о том, что исключительно евреи управляют финансами России, должна быть безусловно близка Проханову или Баркашову, но вряд ли с ней согласятся люди, в какой бы то ни было мере знающие, что происходит в действительности в российской экономике. Да, на поверхности первого слоя промышленно-финансового сообщества видны несколько носителей типично еврейских фамилий, но они являются лишь видимой частью айсберга российской экономики, которая отнюдь не базируется на евреях. И ее серьезный анализ покажет огромное количество носителей нееврейских фамилий, принадлежащих некоренным национальностям, и столь же немалое количество нееврейских фамилий, принадлежащих представителям национальности коренной. Более того, этническое происхождение тех или иных бизнесменов в сегодняшней России весьма и весьма расплывчато. В какой мере Михаил Ходорковский является евреем, а Олег Киселев — русским, известно лишь им самим.

Понятно, что роль государства в российской экономике в ближайшие годы будет большей, чем до того. Но мы переходим не столько к огосударствлению экономики, сколько к созданию нового баланса отношений между государством и бизнесом, в том числе крупным. Этот новый баланс, разумеется, меняет систему отношений, возникшую в 90-е годы прошлого века, но меняет ее некоренным образом. Не стоит вопрос о социализации России, о деприватизации или об огосударствлении бизнеса. Скорее вопрос состоит в том, что государство вообще возникает, как некий субъект экономики и политики, а не как объект «распила» на отдельные, обладающие фиксированной стоимостью участки, которые могут быть приватизированы тем или иным персонажем или корпорацией, зачастую благодаря внеэкономическим механизмам взаимодействия с представителями государственного аппарата. В какой мере столь огромная страна, как Россия может пустить на самотек свое существование, как единой системы, отдав в руки нескольких людей судьбы экономики, в которой задействовано около 140 миллионов самодеятельного населения? Не говоря уже о территориальных, климатических и иных аспектах, заставляющих российское государство бороться за контролируемость стратегических направлений бизнеса. Это не праздный вопрос, поскольку от того, является ли элита бизнес-сообщества партнером государства или его противником, от того, как выстроены отношения между государством и бизнесом, во многом зависит существование страны, как таковой.

Новый баланс отношений между деловым сообществом и вертикалью власти, отношений партнерства, а не конфронтации, в условиях, когда власть перестает подчиняться напрямую крупному бизнесу — вопрос будущего. Ясно лишь, что власть, на протяжении более чем десятилетия фактически отсутствовавшая в экономической сфере, возвращается в нее, и это объективный процесс, требующий осмысления и анализа, а не развешивания ярлыков. Говорить о том, что процесс это негативен — нельзя. Говорить, что процесс этот исключительно позитивен — нельзя в той же мере. Объективный анализ происходящего займет некоторое время и будет возможен лишь после того, как «пороховые облака» над полем битвы властных структур и элиты бизнеса разойдутся, и возникшая картина станет ясна для описания.